Maqivi: Новая страница: «== Encyclopaedia of Islam, Second Edition == {| |Bāṭiniyya (1,469 слов), имя, данное а) Исмаили в средневековые времен…»

2018-09-21T19:50:16Z

Новая страница: «== Encyclopaedia of Islam, Second Edition == {| |Bāṭiniyya (1,469 слов), имя, данное а) Исмаили в средневековые времен…»

Новая страница

== Encyclopaedia of Islam, Second Edition ==
{|
|Bāṭiniyya (1,469 слов), имя, данное а) Исмаили в средневековые времена, ссылаясь на их ударение на банине, «внутреннее» значение за буквальной формулировкой священных текстов; и (б), менее конкретно, любому, кто обвиняется в отказе от буквального значения таких текстов в пользу бацина.

(a) Среди Исмаилов [q.v.] и некоторых родственных шиитских групп развился отличительный тип тавиля [q.v.], библейская интерпретация, которую можно назвать банини. Это было символическое или аллегорическое по своему методу, сектантское по своим целям, иерархически переданное и секретное. Все ветви Исмаилии, а также его друзовские дружины сохранили банини тавиль в той или иной форме. Подобная система Нуджайри, похоже, является выживание из кругов банини, связанных с более поздним Twelver imām s [см. Ghulāt].

Некоторые аспекты этого типа ta'wīl могут быть сопоставлены в еврейских и христианских прототипах (например, в символической экзегезе Оригена), а другие аспекты могут быть сопоставлены между гностиками. Его непосредственное происхождение, однако, является мусульманином. Подобно символическому тавилю, приписываемому имам среди более позднего Twelver Shī'a (с которым он имеет общий характер и сектантский характер и что-то вроде его секретности), его начало можно отнести к Ши-Гулату II-VIII века в «Ири». Таким образом, аль-Мугира b. Саид (д. 119/737), как говорят, интерпретировал отказ гор от принятия веры (Ḳur'ān xxxiii, 72) как символизирующий отказ Умара от Али. Говорят, что Абу Манджур аль-Иджли утверждает, что «небеса» символизировали имамы и «землю» их последователей; и ему приписывается ключевое понятие о том, что, хотя именно Пророк привел текст Ḳur'ān, только один imām был обвинен в его интерпретации, ta'wīl. Среди последователей Абу-л-Ḵhaṭṭāb (д. 138 / 755-6) такая аллегорическая таувина, по-видимому, была особенно популярна; некоторые из них предполагали, что в каждом поколении есть оракул, назий, чтобы объявить публично религиозную истину, и молчаливый человек, ṣāmit, чтобы интерпретировать его избранным. По-видимому, именно от Шахабийи такие элементы банини тавиля вошли в исмаилистское движение, где та'виль был разработан до тех пор, пока не станет отличительной чертой этого движения.

Система банини может быть описана в терминах четырех основных понятий: банин, тавил, Ḵhāṣṣ wa'āmm и taḳiyya, все, что предполагалось в отношении какой-либо конкретной доктрины.

Утверждалось, что каждый священный текст имеет свой скрытый внутренний смысл, баин, который был противопоставлен ẓāhir, «очевидному» или буквальному значению. Не только в проходах, которые были в любом случае метафоричны, но в исторических отрывках, моральных увещаниях, юридических и ритуальных предписаниях, каждый человек, поступок или объект, упомянутый, должны были символически восприниматься. То, что символизировано, часто объяснялось один за другим как объекты одобрения, послушания, ненависти и т. П., Согласно отрывку; но иногда целые анекдоты читались как расширенные аллегории. Символичность номеров и букв была свободно использована. Такая же процедура применяется и к немусульманским священным книгам; и действительно всей природе. Ибо банин представлял собой эзотерический мир скрытой духовной реальности, параллельный реальности ẓāhir, обычного видимого мира, который скрывал и скрывал его. Истинная функция Писания заключалась в том, чтобы указать на этот скрытый мир, даже удерживая его замаскированным в символы.

Тавиль, воспитание банина из текста ẓāhir, был таким же фундаментальным, как tanzīl, откровение самого буквального сакрального текста и в равной степени зависело от божественного вмешательства. Для каждого пророка, которому давали tanzīl, откровение, которое должно быть открыто объявлено человечеству, должно быть должно быть, исполнитель (в случае Мухаммада это было «Али»), которому был дан соответствующий ta'wīl, который он предложил в частном порядке достойному немногие, то есть члены секты, которые приняли его власть.

Итак, человечество было разделено на хай, элиту, которая знала бацина, и «невежественную общность». Кха были теми, кто был торжественно настроен на секту, то есть в познание и послушание имаму, представителю «Али» и единственному авторитетному источнику тавиля в любом поколении. Среди исмаилитов - ряд иерархических рангов (шудуд) учителей, опосредствованных между имамом и простым посвященным. К последнему бахин был передан только в поэтапных этапах (число которых варьировалось) и в чисто авторитарной манере.

Баин был «внутренним» не только непредсказуемым, но и тайным. Знание этого не должно передаваться «амам», обычным последователям откровения ẓāhir, чтобы оно не было неправильно истолковано несанкционированным образом и подверглось насилию. Таким образом, шиитский принцип таджийа [q.v.], предосторожное расхищение своей веры, был переинтерпретирован, чтобы подразумевать обязательство не раскрывать банину любым несанкционированным лицам, даже не подвергая опасности преследования. Поэтому для некоторых практика ритуала шахира шариата даже в его откровенно шиитской форме стала рассматриваться как таджийя, поскольку она удерживала бацин скрытой.

Несмотря на авторитарный иерархизм, тавиль (как мы его знаем в его форме Исмаили) никогда не достигал строгого единообразия. Для любого данного ритуального действия разные авторы давали очень разные интерпретации банинов; даже тот же автор иногда приводил несколько объяснений в одной книге. Таким образом, внутреннее значение обязательства закятта заключалось в том, что кмумы или пятая часть дохода должны быть отданы имаму; или что нужно отдавать все излишки бедным; или что единственным истинным богатством является знание. То, что сделал ta'wīl, заключалось в замене того, что казалось «наивным» Ḳур'анским мировоззрением с более «сложной» интеллектуальной системой; который, казалось, шел под поверхностными различиями между ссорами религиозных общин с их несовместимыми догматическими притязаниями, чтобы достичь более общей общей истины. Единство духа было дано тайли между Исмаилами, поскольку оно использовалось для трех больших и взаимосвязанных целей. Он представил космологию, полученную из неоплатонических источников; он интерпретировал эсхатологию в терминах циклической религиозной истории (а иногда и реинкарнационализма); наконец, это оправдывало религиозную иерархию секты, чьи оценки более или менее соответствовали нескольким достоинствам неоплатонического космоса.

Стремление к изощренной свободе от общепринятых догм создавало постоянную тенденцию к радикальному восторгу от бацина. В официальном фахимидском исмаилизме у шахиров и банинов были свои собственные сферы актуальности, по крайней мере, в вопросах ритуала и права, в которых они были обязательными для посвященного. Но среди баниний был частый рецидив полного отказа от значения ẓāhir даже шариата, или, по крайней мере, его ритуальных предписаний, как излишнего для тех, кто знает имам и, следовательно, бацин; это произошло, например, среди Низари Исмаили после 559/1164. Те, кто вообще отверг ẓāhir, часто также последовательно превозносили вали («Али») на более высокий ранг, чем у Пророка (Муψаммад), поскольку тавиль был более достоин, чем танзиль; это было отношение Нуляйри.

Кажется, что движение bāṭiniyya оставило следы среди таких более поздних групп, как Ḥurūfīs, Rawshanīs и Bābīs, которые также использовали символическую экзегезу, хотя и в несколько разных контекстах. Его терминология и концепции, освобожденные от их сектантства, также оказали влияние на символику мысли Шуфи. Однако, возможно, прежде всего, радикальные позиции, которые он принял, привели к тому, что мусульманское православие все более подозрительно относилось к любому символическому таувилю. Таким образом, Газзали использовал Исмаили банинийя в своем аль-Луш-аль-Мустахиме в качестве отправной точки для анализа законных пределов тавиля в целом.

(b) Авторы Сунни впоследствии использовали поле bāṭiniyya в полемике, чтобы осудить любых писателей, которые, по их мнению, выходят за рамки признания значения банина в Священном Писании, к отказу от очевидного значения Писания в пользу исключительно такого багина. Таким образом, Ибн Таймийя применяет этот термин не только к банини ши, но и к некоторым шуфи и к такой фаласифе, как Ибн Рушд. Ṣūfīs обычно считают, что в Ḳur'ān есть богатые значения bāṭin, открытые для правильно созерцательного духа; но они, как правило, стараются избегать положения, которое в этом смысле может быть обозначено банини. Например, Ибн аль-Араби, чье толкование Священного Писания часто кажется особенно бесплатным, защищает себя от обязанности быть банини на том основании, что он принимает ẓāhir вместе с банином.
|Bāṭiniyya (1,469 words), a name given (a) to the Ismāʿīlīs in medieval times, referring to their stress on the bāṭin, the «inward» meaning behind the literal wording of sacred texts; and (b), less specifically, to anyone accused of rejecting the literal meaning of such texts in favour of the bāṭin.

(a) Among the Ismāʿīlīs [q.v.] and some related S̲h̲īʿī groups there developed a distinctive type of taʾwīl [q.v.], scriptural interpretation, which may be called bāṭinī . It was symbolical or allegoristic in its method, sectarian in its aims, hierarchically imparted, and secret. All branches of the Ismāʿīliyya as well as its Druze offshoots have retained the bāṭinī taʾwīl in one form or another. The like System of the Nuṣayrīs seems to be a survival from bāṭinī circles associated with the later Twelver imām s [see g̲h̲ulāt ].

Certain aspects of this type of taʾwīl can be matched in Jewish and Christian prototypes (for instance, in the symbolical exegesis of Origen) and other aspects can be matched among the Gnostics. Its immediate origins, however, are Muslim. Like the symbolical taʾwīl ascribed to the imāms among the later Twelver S̲h̲īʿa (with which it has in common its symbolical and sectarian character and something of its secrecy), its beginnings can be traced to the S̲h̲īʿī G̲h̲ulāt of the 2nd/8th century in ʿIrāḳ. Thus ¶ al-Mug̲h̲īra b. Saʿīd (d. 119/737) is said to have interpreted the mountains’ refusal to undertake the faith (Ḳurʾān xxxiii, 72) as symbolising ‘Umar’s rejection of ʿAlī. Abū Manṣūr al-ʿId̲j̲lī is said to have held that the «heavens» symbolised the imām s and the «earth» their followers; and is credited with the key notion that while it was the Prophet who brought the text of the Ḳurʾān, it was the imām alone was charged with its interpretation, taʾwīl . Among the followers of Abu ’l-Ḵh̲aṭṭāb (d. 138/755-6) such allegoristic taʾwīl seems to have been especially popular; some of them supposed that in each generation there is a speaker, nāṭiḳ , to declare publicly religious truth, and a silent man, ṣāmit, to interpret it to the elect. Presumably it was from the Ḵh̲aṭṭābiyya that such elements of the bāṭinī taʾwīl entered the Ismāʿīlī movement, where the taʾwīl was elaborated till it became the hallmark of that movement.

The bāṭinī system can be described in terms of four essential notions: bāṭin, taʾwīl, Ḵh̲āṣṣ wa ʿāmm, and taḳiyya, all which were presupposed whatever particular doctrine was taught.

It was held that every sacred text had its hidden inner meaning, the bāṭin, which was contrasted to the ẓāhir, «apparent» or literal meaning. Not only in passages which were in any case metaphorical, but in historical passages, moral exhortations, legal and ritual prescriptions, each person, act, or object mentioned was to be taken symbolically. The things symbolised often were explained one by one as objects of approval, obedience, hatred, and the like, according to the passage; but sometimes whole anecdotes were read as extended allegories. Number and letter symbolism was freely used. The same procedure applied to non-Muslim sacred books as well; and indeed to the whole of nature. For the bāṭin represented an esoteric world of hidden spiritual reality, parallel to the reality of the ẓāhir, the ordinary visible world, which cloaked and concealed it. The true function of scripture was to point to that hidden world even while keeping it disguised in symbols.

Taʾwīl, the educing of the bāṭin from the ẓāhir text, was therefore as fundamental as tanzīl, the revelation of the literal sacred text itself, and was equally dependent upon divine intervention. For every prophet who was given tanzīl, a revelation to be proclaimed publicly to mankind, there must be a waṣī , an executor (in the case of Muḥammad, this was ʿAlī) who was given the corresponding taʾwīl, which he propounded privately to the worthy few, that is, the members of the sect which accepted his authority.

Mankind, then, were divided into k̲h̲āṣṣ , the élite who know the bāṭin, and ʿāmm, the ignorant generality. The k̲h̲āṣṣ were those who had been ceremonially intitiated into the sect, that is, into knowledge of and obedience to the imām, representative of ʿAlī and sole authorised source of taʾwīl in any given generation. Among the Ismāʿīlīs, a series of hierarchical ranks (ḥudūd) of teachers mediated between the imām and the simple initiate. To the latter the bāṭin was imparted only in gradual stages (the number of which varied) and in purely authoritarian fashion.

The bāṭin was «inward» not only in being unevident but also in being secret. Knowledge of it must not be imparted to the ʿāmm, the ordinary followers of the ẓāhir revelation, lest it be misunderstood in an unauthorised way and abused. The S̲h̲īʿite principle of taḳiyya [q.v.], precautionary dissimulation of one’s faith, was accordingly reinterpreted to imply ¶ the obligation not to reveal the bāṭin to any unauthorised persons even apart from any danger of persecution. For some, therefore, the practice of the ẓāhir ritual of the s̲h̲arīʿa even in its frankly S̲h̲īʿite form came to be regarded as taḳiyya, in that it kept the bāṭin concealed.

Despite an authoritarian hierarchism, the taʾwīl (as we know it in its Ismāʿīlī form) never achieved any strict uniformity. For any given ritual action different authors gave widely differing bāṭin interpretations; even the same author sometimes gave multiple explanations in the same book. Thus the inner meaning of the obligation of zakāt was held to be that the k̲h̲ums or fifth of one’s income must be given to the imām; or that one should give all one’s surplus to the poor; or that the only true wealth is knowledge. What the taʾwīl did accomplish was to replace what seemed a «naïve» Ḳurʾānic world view with a more «sophisticated» intellectual system; one which seemed to go beneath the superficial differences among the quarrelling religious communities with their incompatible dogmatic claims, to reach a profounder common truth. A unity of spirit was given to the taʾwīl among the Ismāʿīlīs by its being used for three large and interrelated purposes. It presented a cosmology derived from neo-Platonist sources; it interpreted eschatology in terms of cyclicist religious history (and sometimes of reincarnationism); finally, it justified the religious hierarchy of the sect, whose grades corresponded more or less to the several dignities of the neo-Platonist cosmos.

The desire for sophisticated freedom from commonly accepted dogmas made for a persistent tendency toward radical exaltation of the bāṭin. In official Fāṭimid Ismāʿīlism the ẓāhir and bāṭin were both held to have their own spheres of relevance, at least in matters of ritual and law, in which they were binding on the initiate. But there was a frequent recurrence among the bāṭiniyya of a total rejection of the ẓāhir meaning even of the s̲h̲arīʿa, or at least of its ritual prescriptions, as superfluous for whoever knows the imām and hence the bāṭin; this happened, for instance, among the Nizārī Ismāʿīlīs after 559/1164. Those who rejected the ẓāhir altogether often tended also, consistently, to exalt the waṣī (ʿAlī) to a higher rank than that of the Prophet (Muḥammad), since the taʾwīl was worthier than the tanzīl; this was the attitude of the Nuṣayrīs.

The bāṭiniyya movement seems to have left traces among such later groups as the Ḥurūfīs, the Raws̲h̲anīs, and the Bābīs, who also used symbolical exegesis, though in somewhat different contexts. Its terminology and conceptions, freed of their sectarianism, have likewise influenced the symbolism of Ṣūfī thought. Perhaps above all, however, the radical positions it took had the effect of rendering Muslim Orthodoxy all the more suspicious of any kind of symbolical taʾwīl. Thus G̲h̲azzālī used the Ismāʿīlī bāṭiniyya, in his al-Ḳusṭās al-Mustaḳīm, as point of departure for his analysis of the legitimate limits of taʾwīl in general.

(b) Sunnī writers have subsequently used the term bāṭiniyya polemically to condemn any writers who, in their judgment, go beyond the recognition of a bāṭin meaning in scripture, to the rejection of the evident meaning of scripture in favour exclusively of such a bāṭin. Thus Ibn Taymiyya applies the term not only to the bāṭinī S̲h̲īʿa but to some Ṣūfīs and to such falāsifa as Ibn Rus̲h̲d. Ṣūfīs commonly hold that there are rich bāṭin meanings in the Ḳurʾān open to the properly contemplative spirit; but they ¶ are generally careful to avoid a position which could be labelled bāṭinī in this sense. Ibn al-ʿArabī, for instance, whose interpretation of scripture often seems particularly free, defends himself against the charge of being a bāṭinī on the grounds that he accepts the ẓāhir alongside the bāṭin.
|}{{refbegin3}}
Bibliography
* see the articles ismāʿīliyya, nuṣayriyya, g̲h̲ulāt. Also: I. Goldziher, Die Richtungen der islamischen Koranauslegung, Leiden 1920, chapters 4 and 5
* and H. Corbin, Étude préliminaire, in Nāṣir-i Ḵh̲usraw, Kitab-e Jamiʿ al-Hikmatain, Tehran and Paris, 1953.

Hodgson, M.G.S., «Bāṭiniyya», in: Encyclopaedia of Islam, Second Edition, Edited by: P. Bearman, Th. Bianquis, C.E. Bosworth, E. van Donzel, W.P. Heinrichs. Consulted online on 28 January 2017 <http://dx.doi.org/10.1163/1573-3912_islam_SIM_1284>{{refbegin2}}

Обсуждение:Батиниты - История изменений

Maqivi в 20:21, 21 сентября 2018

Maqivi: Новая страница: «== Encyclopaedia of Islam, Second Edition == {| |Bāṭiniyya (1,469 слов), имя, данное а) Исмаили в средневековые времен…»